Архив войнов погибших, умерших от ран и без вести пропавших в годы Великой Отечественной войны


1941 - 1945
доставка воды киев, доставка воды киев в офис, лодка bark b 260 . Круглосуточные знакомства для общения и отношений.


Военнопленные, дальнейшая судьба которых неизвестна
Военнопленные,
дальнейшая судьба которых неизвестна

Изучение документов фонда Р-5859 в государственном архиве Николаевской области выявило более четырех тысяч имен военнопленных, уроженцев и призванных военными комиссариатами Николаевской области, судьба которых неизвестна. Вероятно, что многие из них возвратились к мирной жизни. Архивные документы, воспоминания бывших военнопленных свидетельствуют о трагедии каждой жизни, на чью долю выпал плен.
В чудовищную воронку Второй мировой войны оказались втянуты десятки миллионов людей, и значительному их числу судьба уготовила участь военнопленных, что стало поистине трагедией миллионов.
Когда международная конференция 47 государств, проходившая в Женеве с 1 по 27 июля 1929 г., завершила свою работу принятием международной конвенции о режиме военнопленных, казалось, что тем самым окончен путь, по которому человечество шло с незапамятных времен, что раз и навсегда закрыта последняя страница одной из самых мрачных глав в истории войн, страница, связанная с решением судьбы побежденных противников, оказавшихся в руках победителей. Это был долгий и страшный путь: от поголовного истребления военнопленных и использования их в качестве рабов, лишенных каких бы то ни было прав, до первой Женевской конвенции об улучшении участи больных и раненых на поле боя солдат, принятой в 1864 г. и впоследствии замененной Женевскими конвенциями об улучшении участи раненых и больных в действующих армиях 1906 и 1929 гг. На Женевских конференциях 1906 и 1929 гг. были предприняты серьезные усилия облечь правила ведения войны (в том числе и вопросы обращения со здоровыми военнопленными) в форму обязательных постановлений. Это имело место также на первой (1899 г.) и особенно на второй (1907 г.) Гаагских конференциях. Последняя конференция уделила много внимания вопросам гуманного отношения к военнопленным. Ее постановления, касающиеся военнопленных, были дополнены и значительно расширены в Женевской конвенции о режиме военнопленных, принятой 27 июля 1929 г.
Указанные документы предусматривали, что за военнопленными, несмотря на пребывание их в руках противника, оставались права, необходимые для сохранения человеческого достоинства и воинской чести, им обеспечивался обязательный для цивилизованного состояния минимум материальных и духовных благ. В частности, статья 2 Женевской конвенции 1929 г. определяла: "С военнопленными следует всегда обращаться гуманно, в особенности защищая от насилия, оскорбления и любопытства толпы. Применение к ним репрессий воспрещается".
Советский Союз не был участником Женевской конвенции 1929 г. Зато он присоединился к Гаагской конвенции 1907 г. и Конвенции Красного Креста 1929 г., которая обязывает заботиться о раненых военнопленных, лечить их и обращаться с ними человеколюбиво.
В немецком сборнике международно-правовых актов, имеющих обязательную силу также и для германского военного командования, изданном в Берлине в 1940 г., в разделе "Нормы права, касающиеся военнопленных. Гаагское положение о законах и обычаях сухопутной войны 1907 г." имеется замечание о том, что предписания статей IV-XX этого положения обязательны, сами по себе и без Женевской конвенции 1929 г., после чего следует перечень государств, в отношениях между которыми применяется это положение и среди которых наряду с Боливией, Финляндией, Гватемалой, Гаити, Японией, Кубой, Либерией, Люксембургом, Никарагуа, Панамой, Сальвадором и Сиамом названа Россия.
Статьи IV-XX приложения Гаагской конвенции - это нормы международного права, касающиеся военнопленных и составляющие основу Женевской конвенции 1929 г.
В том же сборнике в разделе "Конвенция Красного Креста 1929 г." содержится указание на то, что действие этой конвенции распространяется на многие государства, в том числе и на Советскую Россию.
Чудовищное по своим масштабам истребление военнопленных, в том числе и раненых, наглядно показало, как Германия "соблюдала" подписанные ею конвенции.
Определенную роль в этом процессе должен был сыграть и сыграл немецко-фашистский аппарат по делам военнопленных.
Все вопросы, включая управление лагерями для военнопленных, находящимися на территории Германии в ее довоенных границах, а также и во всей оккупированной Европе, подлежали компетенции:
а) Главного командования сухопутных войск (ОКХ) - на территориях, включавших оперативные районы, то есть зону военных действий вместе с прилегающей к ней тыловой зоной;
б) Верховного главнокомандования вооруженных сил (ОКВ) - на всех остальных территориях, то есть на территории третьего рейха, польского "генерал-губернаторства", "имперских комиссариатов" на Востоке ("Украина", "Остланд"), в Норвегии, Бельгии, оккупированной части Франции и т.д.
В течение всей войны происходило перемещение огромных масс военнопленных из оперативных районов, подчиненных ОКХ, в глубокий тыл, подчиненный ОКВ. Прием военнопленных аппаратом ОКВ от представителей аппарата ОКХ происходил в пересыльных (этапных) лагерях (дулагах), откуда военнопленных направляли в постоянно действующие лагеря для рядового и сержантского состава (шталаги) и для офицеров (офлаги).
Организация аппарата по делам военнопленных в оперативном районе с точки зрения подчиненности выглядела следующим образом:
а) верховный главнокомандующий вермахтом (Гитлер);
б) главнокомандующий сухопутными войсками (Браухич, а после его отставки - Гитлер);
в) генерал-квартирмейстер ОКХ (Вагнер);
г) командующие группами армий, командующие армиями и их начальники тылов, "начальники военнопленных" в оперативном районе, окружные коменданты по делам военнопленных и, наконец, коменданты лагерей для военнопленных.
Поименованные в пункте "г" инстанции были ответственны, прежде всего, за судьбы военнопленных в оперативных районах. Это они были исполнителями зверской политики в отношении военнопленных, запланированной в высших сферах третьего рейха, политики, следствием которой была трагическая смерть массы советских военнопленных в первый период войны.
Аппарат по делам военнопленных в системе ОКВ также имел свою организацию. Верховное главнокомандование вооруженных сил распадалось на ряд главных управлений, одним из которых было так называемое Общее управление (АВА). В свою очередь АВА делилось на три группы с семью отделами и три самостоятельных отдела вместе с многочисленными подчиненными им учреждениями. Делами военнопленных занималась ІІІ группа - Управление по делам военнопленных.
Начальником АВА и непосредственным шефом начальника Управления по делам военнопленных в течение всей войны был генерал Рейнеке. Из недр АВА вышло большинство директив и приказов, касающихся военнопленных.
Начальниками Управления по делам военнопленных были поочередно: подполковник Брейер (1939-1941), генерал Гревенитц (1942 -01.04.1944), генерал Вестгоф (01.04.1944 - 01.10.1944) и, наконец, обергруппенфюрер СС Бергер (с 01.10.1944 и до конца войны).
Управление по делам военнопленных состояло из двух отделов: общего и организационного. В отдельных секторах общего отдела были сосредоточены технические вопросы, переписка с министерством иностранных дел и учреждениями (держав-покровительниц), осуществляющими покровительство над военнопленными в немецком плену, вопросы размещения военнопленных, снабжения, оплаты и другие бытовые вопросы военнопленных, переписка с Международным Красным Крестом и почта военнопленных, отпуска, освобождение и обмен пленных. Начальником общего отдела Управления по делам военнопленных был генерал Вестгоф, а после него - полковник Ремонд.
Организационный отдел занимался планированием, учетом (статистикой), надзором, личными делами "начальников военнопленных" при военных округах, а также комендантов лагерей и их заместителей. Кроме того, к компетенции этого отдела относились вопросы транспорта, распределения на работы, оборудования лагерей и дела о побегах военнопленных. Начальником организационного отдела был полковник Вильрода.
Управление по делам военнопленных руководило лагерями через командование военных округов. Таких округов насчитывалось 21, и они охватывали не только территорию довоенной Германии, но и оккупированные страны. В штабе каждого командующего военным округом состоял высший офицер, обычно в звании генерал-майора, в ведении которого находились дела военнопленных в данном округе. Это был так называемый "начальник военнопленных". Среди нескольких офицеров, составлявших его штаб (или бюро), к наиболее влиятельным относился офицер, осуществлявший надзор за использованием труда военнопленных.
Летом 1943 г. было создано Управление генерального инспектора по делам военнопленных. Во главе этого управления был поставлен генерал Реттиг. Это новое учреждение занималось вопросами предотвращения побегов военнопленных и координации мер, направленных на максимальное использование их труда. Компетенция управления распространялась также и на оперативные районы. Генеральный инспектор подчинялся непосредственно начальнику ОКВ, инспектора лагерей для военнопленных были подчинены непосредственно начальнику АВА.
В лагерях для военнопленных (офлаги, шталаги) власть осуществлял комендант лагеря (как правило, в звании полковника). Ему помогал заместитель (чаще всего в звании подполковника). Одним из ближайших сотрудников коменданта был офицер контрразведки (обычно в звании капитана или обер-лейтенанта). В руках этого офицера были сосредоточены все вопросы полицейского и политического характера (изучение настроений военнопленных, подавление подпольного движения сопротивления и нелегальных боевых организаций военнопленных, предотвращение восстаний, побегов и т.д.). Учитывая интересы безопасности, гитлеровцы, как правило, создавали лагеря только для одной национальности и избегали "смешивания" военнопленных.
Охрану в лагере несли регулярные части вермахта, состоявшие преимущественно из призывников старшего возраста. Это были так называемые отдельные батальоны ландвера.
Использование военнопленных рядового состава мелкими группами и рабочими командами, особенно на сельскохозяйственных работах и мелких предприятиях, а также нехватка достаточного числа охранников вынудили Управление по делам военнопленных во многих местах заменить солдат гражданскими лицами - так называемой вспомогательной охраной. Обычно это были лица, работавшие вместе с пленными, например, бригадиры или крестьяне, у которых работали пленные. Общая численность вспомогательной охраны составляла около 400 тысяч человек. Они носили желтые нарукавные повязки и были вооружены полицейскими дубинками.
Лагеря для военнопленных на территории третьего рейха обозначались римскими цифрами, совпадавшими с цифровым обозначением соответствующего военного округа, большой буквой латинского алфавита и названием данной местности. К примеру, цифра VII означала мюнхенский (баварский) военный округ. Все офлаги и шталаги, находившиеся на территории этого округа, обозначались следующим образом: "шталаг VIIA, Мурнау" и т.д. Обозначение шталагов и офлагов арабскими цифрами имело место преимущественно на оккупированных территориях (скажем, "шталаг 307, Демблин").
Обобщая изложенное, необходимо отметить, что иерархия в аппарате по делам военнопленных на территориях, подведомственных ОКВ, представлялась следующей: Гитлер - ОКВ (Кейтель) - генеральный инспектор по делам военнопленных - АВА (Рейнеке); инспектора по делам военнопленных - Управление по делам военнопленных - военные округа (командующий округом - "начальник военнопленных" данного округа) - окружные коменданты лагерей для военнопленных (в комиссариатах) - коменданты лагерей для военнопленных.
Особое положение занимали лагеря для военнопленных военно-воздушных сил. Лагеря для пленных летчиков были изъяты из ведения ОКВ (Управления по делам военнопленных) и подчинены исключительно ОКЛ (Главному командованию люфтваффе - военно-воздушных сил) по настоятельному требованию главнокомандующего люфтваффе Геринга. В эти лагеря помещали всех пленных летчиков западных держав. Советские и польские военнопленные летчики в основном водворялись в лагеря ОКВ вместе со своими товарищами из других родов войск.
Свою, хотя и небольшую, сеть лагерей для военнопленных моряков имел германский военно-морской флот.
Зловещую и влиятельную роль при осуществлении преступной линии в политике третьего рейха в отношении военнопленных, особенно с 1941 г., играл нацистский аппарат безопасности. Не будучи организационно связан с военным аппаратом по делам военнопленных, аппарат безопасности, однако, координировал свою деятельность в этой области путем согласования ее на "высшем уровне" с военными кругами. Партнером ОКВ и ОКХ в осуществлении политики по отношению к военнопленным было Главное имперское управление безопасности (РСХА).
Начиная с 1941 г. в РСХА существовал специальный сектор (бюро) - в рамках IV отдела РСХА (гестапо), который занимался делами военнопленных. В этот сектор поступали все донесения о казнях, присылаемые оперативными отрядами СД. Здесь составлялись приказы о проведении казни военнопленных, которые подписывал начальник IV отдела, то есть "сам" Мюллер. Эти приказы рассылались не только в лагеря для военнопленных, но и в общие концлагеря, куда военнопленных отправляли для ликвидации.
В 1944 г. Управление по делам военнопленных перешло в ведение СС.
Если можно, правда, с большими оговорками, сказать о том, что во время Второй мировой войны в отношении военнопленных французов, англичан, американцев и некоторых других национальностей фашистский вермахт иногда формально придерживался некоторых положений Женевской конвенции о режиме военнопленных 1929 г. (хотя известно, что и их судьба была тяжелой, а иногда и жестокой), то в отношении советских военнопленных эти нормы были отброшены начисто.
Захваченных в плен советских солдат и офицеров гитлеровцы стремились физически истребить с помощью самых разнообразных средств и методов - убивали на поле боя, добивали в госпиталях больных и раненых, уничтожали во время "отборов" и транспортировки, в различного рода лагерях для военнопленных - дулагах, шталагах, офлагах, убивали непосильным трудом и голодом, холодом и болезнями, зверски умерщвляли в газовых камерах Освенцима, Маутхаузена, Бухенвальда, Саксенхаузена, Нейенгамме, Дахау, Равенсбрюка и других лагерей смерти. Советских военнопленных использовали в качестве "живого прикрытия" во время боевых операций, для разминирования минных полей, для проведения преступных медицинских экспериментов и т.д. и т.п.
В ряде случаев прежде чем убить военнопленного, его мучили и пытали либо казнили особенно зверским способом.
На острове Хортица, на Днепре, после изгнания гитлеровцев были найдены трупы советских военнопленных с отсеченными руками, выколотыми глазами и вспоротыми животами.
У деревни Репки, в Украине, были обнаружены трупы замученных советских людей: командира батальона Боброва, политрука Пятигорского и двух бойцов. Руки и ноги всех замученных были пригвождены к кольям, на телах раскаленными ножами вырезаны пятиконечные звезды, лица изрезаны и обожжены. Неподалеку обнаружен труп бойца с обгоревшими ногами, с отрезанными ушами.
На железнодорожной станции Грейгово Николаевской области группе захваченных в плен советских солдат несколько дней не давали никакой пищи и воды, затем военнопленным отрезали уши, выкололи глаза, отрубили руки и закололи штыками.
В 1942 г. в г. Керчи гитлеровские изуверы согнали 400 советских солдат и офицеров в здание школы им. Войкова и клуб инженерно-технических работников, а затем подожгли эти здания. Пытавшихся спастись расстреливали из автоматов. Все пленные погибли.
1941-1942 гг. - годы массового истребления многих тысяч советских военнопленных в лагерях - полны описаний мук истощенных, еле передвигающихся, но еще живых узников. При массовой смертности, которая царила в этих лагерях, гитлеровцы ничем не утруждали себя и не обращали внимание на такие "мелочи"; они даже не всегда добивали полуживого, еще подающего признаки жизни человека - того, кто должен был вскоре умереть, бросали просто в кучу трупов, затем грузили на подводу и сбрасывали в общую могилу.
Можно без преувеличения сказать, что злодейское обращение с советскими военнопленными представляет собой одну из самых мрачных страниц истории фашистского варварства.
Преступления по отношению к советским военнопленным не были ни случайными, ни единичными. Все они являлись частью изуверской программы нацистского руководства по истреблению народов Советского Союза.
Многие из этих преступлений были запланированы и детально разработаны задолго до начала войны. Так, например, директива Гитлера о поголовном истреблении пленных политических комиссаров Советской Армии, работников советских органов безопасности, советской интеллигенции и военнослужащих еврейской национальности была официально сообщена высшим командирам и начальникам штабов вермахта на совещании 30 марта 1941 г., то есть за три месяца до нападения на СССР.
Отдельные преступления нацистов в отношении военнопленных имели место уже во время сентябрьской компании 1939 г. И хотя они, конечно, не достигали масштабов преступлений, совершенных в 1941-1945 гг., все же своим характером и жестокостью напоминали многие более поздние крупные преступления.
22 июня 1941 г. - поворотный пункт в германской политике в отношении военнопленных, характеризующийся полным отходом от общепризнанных принципов международного права.
Процесс массового истребления, начатый гитлеровцами после нападения на Советский Союз, вероятно, был бы доведен до конца, если бы не внезапное отрезвление гитлеровцев, вызванное разгромом их под Москвой в декабре 1941 г. Перед ними возникла перспектива затяжной войны и необходимость втягивания в военные усилия третьего рейха миллионов иностранных рабочих, которых вдруг стало не хватать в опустевших (в результате истребления и вымирания от голода и болезней) дулагах и шталагах. Тогда был приведен в действие огромный и сложный аппарат принуждения, который путем массового угона населения с территории всей оккупированной Европы должен был восполнить нехватку немецкой рабочей силы, мобилизованной на фронт. В конце 1941 г. - начале 1942 г. гитлеровцы уже стремились сохранить оставшихся в живых советских военнопленных, поскольку в результате изменения военной обстановки не в пользу третьего рейха на увеличение их численности рассчитывать не приходилось.
Но и по отношению к тем, которых нацисты хотели сохранить в живых как невольников, политика дискриминации применялась до конца войны. Советские военнопленные были лишены права требовать, чтобы их судил суд. Огромные массы военнопленных были брошены в концлагеря, где их ожидала быстрая смерть или муки медленного умирания.
Обо всем этом говорят даже тогдашние и послевоенные немецкие документы. Особенно яркое свидетельство тому дает письмо Розенберга Кейтелю от 28 февраля 1942 г.: "Участь советских военнопленных является величайшей трагедией... Большая часть из них умерла от голода или погибла в результате суровых климатических условий. Тысячи умерли от сыпного тифа. Разумеется, снабжение продовольствием таких масс пленных столкнулось с трудностями. Однако, если бы существовало понимание целей, которые преследует германская политика, можно было бы избежать высокой смертности. На оккупированных территориях Советского Союза, по имеющимся сведениям, местное население имело самые лучшие намерения предоставить пленным продовольствие. Несколько предусмотрительных комендантов лагерей с успехом воспользовались этим. Однако в большинстве случаев мирному населению запрещалось передавать пленным продукты питания. Во многих лагерях вообще не позаботились о помещениях для пленных... В дождь и снег они оставались под открытым небом. Больше того, им даже не давали инструментов, чтобы выкопать землянки или ямы, совершенно забыли о систематической дезинфекции в целях ликвидации завшивленности пленных. В результате такого обращения, в связи с побегами и эпизодическим "освобождением" пленных расширились эпидемии сыпного тифа, повлекшие за собой жертвы среди вермахта и гражданского населения даже в Германии".
Розенберг имеет в виду, конечно, только интересы германской экономики. Сетуя на многочисленные расстрелы пленных, он проливает "крокодиловы слезы" по поводу убыли рабочей силы, за что приходилось расплачиваться немецкой экономике и военной промышленности.
Генерал Эстеррейх в своем потрясающем сообщении о судьбе советских военнопленных в гитлеровских лагерях приходит к следующему выводу: "Русские военнопленные содержались в лагерях в тяжелых условиях, питались плохо, терпели моральные унижения и умирали от холода и заболеваний".
Приговор международного военного трибунала в Нюрнберге сурово осудил эти массовые преступления гитлеровцев:
"Обращение с советскими военнопленными характеризовалось особенной бесчеловечностью. Смерть многих из них является результатом не только действий отдельных членов охраны или условий жизни в лагерях, доходивших до крайностей. Она являлась результатом систематического плана совершения убийств".
Об этих преступлениях хорошо знали все высшие командиры вермахта и очень много других офицеров, не говоря уже о непосредственных исполнителях - комендантах лагерей для военнопленных, их штабах, лагерной охране, конвоирах и т.д.
В фашистских лагерях гибло огромное количество попавших в беду советских людей. При этом точное количество уничтоженных гитлеровцами и умерших военнопленных установить невозможно по нескольким причинам. Во-первых, нереально думать о документальном фиксировании каждого погибшего за колючей проволокой. Организационное указание отдела по делам военнопленных от 16 июня 1941 г. не относило такие сведения к категории обязательных. Правда, 2 июля 1941 г. этот порядок был изменен, но касался он только учета пленных, находящихся на территории рейха.
Во-вторых, вновь прибывшим в лагеря часто присваивались номера, которые имели уничтоженные ранее узники. Для сокрытия преступлений гитлеровцы в одной могиле хоронили многих людей.
Противоречивы и сведения об общем количестве взятых в плен советских солдат.
Впервые обобщенные данные о количестве взятых в плен советских военнопленных командование вермахта объявило в ноябре 1941 г.: "За период с 22 июня по 20 ноября немецкие войска взяли в плен 3 725 600 пленных".
Советское информационное бюро расценило эти и другие показатели как "смехотворные измышления гитлеровских фальшивомонетчиков о потерях советских войск". И.В. Сталин в докладе на торжественном заседании Московского Совета депутатов трудящихся с партийными и общественными организациями г. Москвы 6 ноября 1941 г. в честь 24-й годовщины Октября сказал: "За 4 месяца войны мы потеряли... пропавшими без вести 378 тысяч человек". Затем в сводке Совинформбюро было сообщено, что "наши потери пропавшими без вести за 5 месяцев войны составляют всего 520 000, куда входят и пленные".
Окружая и беря в плен "в котлах" советские войска, немецкое руководство считало военнопленными и гражданское население мужского пола, уходящее вместе с окруженными военнослужащими на восток, а также всех схваченных на занятых территориях мужчин в возрасте от 16 до 60 лет. В итоге количество советских военнопленных порою превосходит общее количество бойцов и командиров Красной Армии, участвовавших в том или ином сражении.
Немецкие источники, опубликованные уже после Второй мировой войны, придерживаются цифры в 5,7 млн. советских граждан, оказавшихся в немецком плену во время войны.
Советские и российские историки противопоставляют им свои данные, в частности полученные в результате кропотливой исследовательской работы комиссии во главе с доктором военных наук генералом армии М.А. Гареевым и авторского коллектива труда "Гриф секретности снят. Потери Вооруженных Сил в войнах, боевых действиях и военных конфликтах". В результате максимально полного и объективного изучения и анализа советских и германских архивных документов, данных различных ведомств, сведений о потерях, приводимых в публикациях советских и зарубежных авторов, было определено, что за годы войны пропало без вести и попало в плен 4559 тыс. советских военнослужащих.
Достоверно известно, что 1836 тыс. человек вернулось из плена после окончания войны, 939,7 тыс. военнослужащих из числа ранее пропавших без вести и бывших в плену были призваны вторично на освобожденной от оккупации территории, а 673 тыс., по немецким данным, умерли в фашистском плену. Из оставшихся 1110,3 тыс. человек, по проверенным данным, более половины составляют тоже умершие (погибшие) в плену. Таким образом, всего в плену находилось 4059 тыс. советских военнослужащих, личного состава и около 500 тыс. мобилизованных, не зачисленных в списки части.
Несмотря на тяжелейшие условия в фашистских лагерях, военнослужащие вели себя достойно, показывая другим примеры мужества, стойкости, верности воинскому долгу. Даже в лагерях смерти они создавали интернациональные организации военнопленных, связывались с местными антифашистами, организовывали побеги товарищей. Широко известны, к примеру, имена плененных врагом советских генералов Д.М. Карбышева, Г.И. Тхора и других командиров Красной Армии, возглавлявших подпольные группы.
Вырвавшись из неволи советские военнопленные вливались в ряды антифашистского движения, создавали группы сопротивления и партизанские отряды.
Предлагаемые воспоминания некоторых бывших военнопленных - узников концлагеря п. Темвод (ныне Центральный р-н г. Николаева), оставшихся в живых, дают информацию о тяжких испытаниях, выпавших на долю военнопленных как в этом концлагере, так и в других лагерях смерти.
Зимой 1941-1942 гг. со станции Грейгово, где был создан первый в области лагерь для советских военнопленных, узниками которого стали воины 18-й и 9-й армий Южного фронта, попавшие в окружение, военнопленные были переведены в п. Темвод в шталаг 364.
Узники этого лагеря должны были стать основной рабочей силой завода им. 61 Коммунара, который сразу после захвата немцами г. Николаева был переименован в Южную верфь. На базе Южной верфи гитлеровцы создали штаб по руководству строительством военных кораблей и подводных лодок.
Среди узников были военнослужащие, попавшие в плен при обороне Киева, Севастополя, Крыма, в том числе и женщины, для которых не было послаблений.
В шталаге военнопленным предлагалось вступить в РОА (Российскую освободительную армию), служить в полиции, военизированной охране лагеря. Были предатели и просто слабые люди, готовые от голода и жестоких условий содержания принять предложение. Но большинство узников не соблазнились лишним кусочком хлеба.
Более того, были сильные люди, организовавшие подпольную группу, которой руководил И.Г. Шапошников. Среди подпольщиков военнопленные: В.М. Азаров, врачи В.Н. Лельчицкий и А.Г. Абутидзе.
Александр Григорьевич Абутидзе, 1896 г.р., уроженец с.Бареули Рачинского уезда Кутаисской губернии, грузин, образование высшее, находясь в рядах Советской Армии, в октябре 1941 г. был пленен.
С 1 ноября 1941 г. находился в Николаевском лазарете для русских военнопленных, заведовал дизентерийным отделением.
Состоял в подпольной разведгруппе Ф. Кирильченко. В архивных материалах отчета разведгруппы указано, что Абутидзе прятал у себя в отделении молодежь (1925-1927 г.р.), организовывал скарлатинозное отделение, где скрывалась здоровая молодежь от угона в Германию.
Находясь в лазарете для военнопленных советских воинов, добивался благоприятных условий для пленных.
Вел активную агитацию среди военнопленных против вступления в фашистскую армию.
(Партархив Николаевского обкома КПУ, ф. 10, оп. 1, д. 41, л. 8-9).
Владимир Наумович Лельчицкий участвовал в обороне г. Севастополя. Был начальником 316-го полевого госпиталя, расположенного в Камышевой бухте. 4 июля 1942 г. попал в плен в лагерь для военнопленных № 364 в г. Николаев.
Член подпольной лагерной группы Ю.М. Тарасова (подпольная организации Ф. Кирильченко).
В деле имеются свидетельства о помощи Лельчицкого трем русским летчикам и другим от угона в Германию, а также содействии в освобождении из плена.
(Партархив Николаевского обкома КПУ, ф. 10, оп. 1, д. 41, л. 57, 61, 88, 89, 91).
Из воспоминаний В.Н. Лельчицкого:
"4 июля 1942 г. почти все участники последних чрезвычайно тяжелых боев за Севастополь попали в гитлеровский плен.
...Начался длительный период тяжелых, весьма мучительных моральных и физических мытарств, а для меня как еврея в дополнение ко всему и постоянное смертельное, опасное положение. На протяжении всех этапов (Севастополь, Джанкой, Херсон, Николаев) было множество "рогаток", с помощью которых гитлеровские хищники охотились на коммунистов и евреев, вылавливая их. они зверски расправлялись со своими жертвами.
Из Херсонской тюрьмы нас погнали пешком в Николаев. Без пищи и воды в жаркие августовские дни за 2 суток мы добрели до Николаева, потеряв по дороге свыше 100 человек, которые не могли перенести этот мучительный этап. Всех, падающих от изнеможения, голода и жажды, немецкий конвой расстреливал.
Новое пополнение в количестве 2000 военнопленных проходило сквозь строй гитлеровцев в железных касках, вооруженных автоматами и пистолетами, стоящих у входа в стационарный лагерь. Нас привели на большую площадь, огражденную колючей проволокой. Мы все от изнеможения тут же повалились на землю.
Вскоре началась сортировка: выявляли различных казаков и после короткой агитации записывали изменников в РОА. Кроме того, и здесь продолжалась охота на коммунистов и евреев.
...Мне удалось убедить немецкого врача Кэппи в том, что я был оперирован, а не обрезан.
На следующий день в карцер пришли грозные жандармы-эсесовцы в стальных касках и с изображением черепа и костей на рукавах. Они вывели за забор очередную партию коммунистов и евреев и расстреляли их.
Меня как украинца отправили в лазарет при лагере для обслуживания раненых и больных в качестве врача-терапевта.
Через 3 месяца врачи лазарета назначили меня помощником главного врача лазарета, укомплектованного советскими военнопленными.
В плену я, однако, не разоружился.
В начале 1943 г. военнопленный доцент Шапошников Иван Григорьевич находился в качестве переводчика при лазарете. Мы нашли друг в друге общие намерения и идеи, и я был включен в подпольную группу в качестве ближайшего помощника руководителя подпольной лагерной группы И.Г. Шапошникова.
Кроме нас, в лагерную группу входили Гаджиев Ахмед Али (доцент-хирург), Петров Александр Михайлович (врач), Адамов Мамед Мусаевич (врач).
Мы проводили агитационную работу среди военнопленных против вступления их в различные немецкие формирования, снабжали военнопленных советской литературой и газетами, организовывали побеги из лагеря, в основном офицеров.
...За период с июля 1943 г. до марта 1944 г. под руководством И.Г. Шапошникова и Ю.М. Тарасова нам удалось организовать побеги из лагеря свыше 20-ти военнопленным.
...В николаевский лагерь для военнопленных немцы привезли десятки тысяч жителей Днепропетровской, Кировоградской, Херсонской и Николаевской областей.
Для выявления среди них негодных по состоянию здоровья для работы в Германии немецкий врач предложил выделить врачей из лазарета. По согласованию с И.Г. Шапошниковым я выделил врачей А.М. Петрова и М.М. Байрамова. ...За неделю мы забраковали и этим освободили от угона в Германию свыше двухсот здоровых советских граждан.
...Несчастных людей гнали пешком по пыльным дорогам, в результате чего у многих из них вследствие запыления отмечались покраснения глаз (конъюнктивит) - я представлял этих людей как больных трахомой. Диагноз "трахома" пугал немца, и он даже избегал прикосновения с этими "больными".
Кроме того, я отбирал людей обросших, с сединой в бороде, завышал их возраст на 15-25 лет и представлял их как стариков, в результате чего они получали гриф о негодности.
Некоторым худощавым, бледнолицым я предлагал жаловаться на кровохарканье, тут были и лица, у которых отмечалась кровоточивость десен, - я заставлял их насасывать кровь и выплевывать в присутствии немецкого врача. И эти "туберкулезные" освобождались.
В середине марта 1944 г. к нам в лазарет доставили 3-х раненых советских летчиков гвардейского авиаполка, которые на самолетах бомбили Варваровский мост и были сбиты, немцами.
Как правило, из нашего лазарета советских летчиков гитлеровцы увозили на допрос, а затем расстреливали их.
Я решил во что бы то ни стало задержать этих летчиков в лазарете. У одного из них на животе были ссадины. Я договорился с хирургом Петровым, чтобы, он подтвердил мой диагноз "перитонит". Немецкий врач был очень молодым, и я успокоил Петрова тем, что он малознающий. Затем я проинструктировал этого летчика - как он должен симулировать свой "перитонит". Представляя больного немецкому врачу, я сообщил, что у данного больного перитонит. Хирург Петров подтвердил мой диагноз, тогда немец отбросил одеяло и начал ощупывать живот, но едва он коснулся рукой живота летчика, тот сильно вскрикнул и застонал. Немец согласился с диагнозом и оставил его.
...Осмотрев второго летчика, немец заметил, что у него легкое ранение мягкой ткани бедра и его можно направить на этап (понимай - расстрел). Я тотчас же заявил, что у летчика повышенная температура, по-видимому, у него сыпной тиф. Немец приказал немедленно перевести его в сыпно-тифозный барак. Я перевел летчика в сыпно-тифозное отделение и дал указание врачу,

чтобы тот поместил его среди выздоравливающих (для безопасности), завышал у него температуру.
(Партархив Николаевского обкома КПУ, ф. 10, оп. 1, д. 41, л. 65-85).
Из воспоминании В.М. Азарова, участника обороны г. Севастополя в составе 386-й стрелковой дивизии:
"...В любую погоду: и в снег, и в дождь - на территории бывшего стадиона каждое утро, в 5-6 часов, немцы устраивали построения всего лагеря. Они бывали и в течение дня по несколько раз. Узники лагеря, продуваемые со всех сторон ветром, в грязи, полураздетые, стояли под открытым небом по несколько часов. Фашистская охрана, полицаи жестоко избивали обессиливших людей. Начиналась проверка заключенных и отбор в рабочие команды. Все сопровождалось ударами прикладов, резиновыми шлангами. Многие не выдерживали и оставались лежать на земле. Так же происходил отбор заключенных и на этапы для отправки их в концлагеря фашистской Германии, Польши или на тяжелые работы в рабочих командах на территорию оккупированных фашистской Германией стран Европы.
Огромная скученность людей в лагере, отвратительная пища, систематический голод, издевательства немецкой охраны над военнопленными и многое другое - все это влекло за собой как естественное следствие очень высокую смертность. Особенно дикие сцены разыгрывались при раздаче горячей пищи. У большого котла с так называемым "супом", на небольшом возвышении, стоял вечно пьяный немец-садист Вилли. Так звали этого фашистского изверга, на совести которого гибель десятков советских людей. "Организовывая" порядок, без всякого повода он бил подходивших за пищей людей плеткой или резиновым шлангом с вплетенным в него стальной проволокой. Он бил по лицу, по глазам, по голове, и удары его были страшны. Многие были искалечены, многие убиты, так и не дойдя до заветной пищи. Был случай, когда один из узников - Иван Бекетов из Днепропетровска - хотел незаметно передать кусок хлеба одному из своих товарищей. Мгновенно раздался выстрел. Это унтер прострелил из пистолета руку Ивана Бекетова, и он был не один в подобных делах. Я был свидетелем, когда фашисты расстреляли пять человек из числа тех, кто работал на лагерной кухне. Небольшой котелок какого-то жира был найден у них и стал причиной их гибели.
Дневной паек был очень скудный. Немного похлебки из гнилой капусты, овощных отбросов из пшеницы, пахнувшей керосином, часто без соли, да немного суррогатного хлеба.
Почти раздетые, с рваной обувью на ногах или просто обмотанные тряпками, худые, как скелеты, люди ходили по территории лагеря в поисках хотя бы какой-нибудь пищи. Истощенные узники, обессилив, падали на землю и тут же умирали. "Похоронные команды" не успевали захоранивать умерших людей. Иногда их складывали у 26-го корпуса, где находился лазарет. Здесь ежедневно умирали десятки людей. Иногда смертность доходила до 100 человек в день. Многие узники лежали с ампутированными конечностями и медленно умирали. Здесь же рыли глубокие ямы, куда затем сбрасывали трупы умерших. В лазарете отсутствовали какие-нибудь лекарства. Раненые и больные лежали прямо на полу, питание их было значительно хуже того, что получали остальные. Только самоотверженная помощь советских врачей спасла многим из них жизнь. В этом большая заслуга настоящего советского патриота Ивана Григорьевича Шапошникова.
С большим трудом наши врачи доставали лекарства, так необходимые тяжело больным и раненым. Они скрывали от отправки на этапы многих советских людей. Без необходимых хирургических инструментов делали серьезные операции, помогали питанием, вселяли веру в людей, вели кропотливую патриотическую работу среди узников лагеря.
...За малейшее нарушение лагерного режима заключенных бросали в карцер сроком на 21 сутки. Здесь пищу давали только через день, и то в небольшом количестве. Не все выносили особо строгого режима карцера.
...Но было еще и другое место, куда фашисты сажали заключенных лагеря. Это небольшая клетка из колючей проволоки, рассчитанная на несколько человек. Ее установили на плацу, расположенном на территории бывшего стадиона. Здесь все было открыто. В зимнюю стужу или в летнюю жару, в осенние холодные дни сюда бросали истощенных и голодных людей. Только на вторые сутки немцы давали заключенным немного хлеба и воды.
Тысячи узников лагеря погибли от дизентерии, тифа, дистрофии и других заболеваний. 25-й тифозный корпус был всегда переполнен. Немцы боялись входить в него и обходили стороной. Все было брошено на произвол судьбы.
В расстрелах узников всегда участвовал фельдфебель из охраны лагеря. Он был всегда пьян, и убийство заключенных было его ремеслом. Мы звали его "Редис". Дело в том, что он в свое "свободное" время занимался выращиванием редиса. Группа заключенных всегда была в его распоряжении. И трудно было сразу поверить, что этот пожилой немец в военной форме, занимаясь таким мирным трудом, ведает и участвует в расстрелах советских людей. Да, это был один из извергов, которых породила идеология фашистской Германии.
...Мы понимали, что в жестоких условиях лагерного режима трудно вести патриотическую борьбу против немецких оккупантов. Но эта борьба была крайне необходима. Ведь фашисты прилагали все усилия, чтобы методом издевательств и унижений подавить в узниках лагеря малейшие попытки к сопротивлению, создав такие невыносимые условия жизни, при которых человек начинает верить в свою обреченность и неизбежную гибель.
...Мы старались помочь и нашим товарищам, которые находились в офицерских корпусах № 1 и № 3. Они содержались в особо строгом режиме, и общение с ними было запрещено. Их не направляли в рабочие команды и строго охраняли. Все это создавало невероятно тяжелые условия жизни. Здесь не было никакой возможности добыть себе хотя бы немного какого-либо питания, кроме голодного пайка, который им выдавали фашисты.
Многие из узников офицерских лагерей были летчиками, сбитыми в воздушных боях с фашистами. Большинство из них были ранены и нуждались в помощи. Мы уже знали многих из них, и каждый из нас, по мере возможности, старался помочь им.
...Наши товарищи искали возможность в установлении связи с другими подпольными группами сопротивления. Мы знали в лагере многих советских патриотов и понимали, что среди таких людей есть группа сопротивления фашизму.
...Иногда нам удавалось выезжать под усиленной охраной немецких конвоиров в составе рабочих команд для работы в городе. ...Были и поездки на овощную базу, на мясокомбинат. Так, в одной из поездок мы познакомились с Валентиной Максимовной Варфоломеевой, которая вместе со своей сестрой Лидой и матерью Ефросиньей Николаевной всегда оказывала большую помощь узникам лагеря. Через Валю Варфоломееву мы узнали и других девушек, работавших вместе с ней на комбинате. Они помогли нам достать и гражданскую одежду, которая была так необходима при организации побегов с пути следования эшелонов с заключенными.
Невероятные лишения, голод, издевательства заключенные переносили не только в тюрьме. Такие условия фашисты создали и во многих рабочих командах, в том числе и в "аэродромной команде".
Вот как вспоминает об этой страшной команде бывший узник лагеря Колесников Петр Романович: "...Мы находились в лагере, устроенном немцами в трех погребах-«овоще хранилищах» около бывшего Николаевского военного аэродрома. В этом лагере находилось примерно 500 человек военнопленных. Условия были ужасными, все люди спали в этих погребах на сырой глине без какой-либо подстилки. Питание на 10 человек - одна килограммовая буханка на день. Паразиты, кишили миллионами..."
Но особенно гитлеровцы издевались в рабочей команде на Варваровском мосту. Сотни заключенных лагеря в холодную зимнюю стужу, едва прикрытые легкой потрепанной одеждой, под усиленной охраной, почти каждый день выходили на работу. А она была невероятно тяжелая, трудная и опасная. Надо было скалывать лед у понтонного моста, протянувшегося через весь Буг. Истощенные голодом люди с трудом разбивали баграми и лопатами лед у моста. Трудно было работать. Сильный ветер валил с ног, снег залеплял глаза. Огромные багры были невероятно тяжелы. Выбиваясь из последних сил, они работали до позднего вечера. Многие проваливались под лед и тонули. Никто из охраны не пытался помочь им. Слышны были только крики конвоиров, удары прикладов. Силы были на исходе, многие падали, чтобы уже никогда больше не подняться".

Из воспоминаний В.В. Ковалева, рядового 600-го стрелкового полка 147-й стрелковой дивизии, участника боев за г. Киев:
"...После освобождения у каждого из нас сложилась своя военная судьба, но память о времени совместного пребывания в лагере, о совместной борьбе с фашизмом объединяет нас до сих пор. Наша боевая дружба зародилась в концлагере на Темводе, и это чувство взаимного доверия и уважения мы пронесли в своих сердцах до настоящих дней.
...Мы знали, что городское подполье действует, устраиваются различные диверсии. Подпольщиками был уничтожен склад горючего на аэродроме, выводилось из строя оборудование на заводах. От наших летчиков и друзей из города мы узнавали положение дел в городе и на фронте.
От майора Устинова Михаила Александровича, уже "старого" узника лагеря, мы узнали о таком случае: где-то в начале сентября 1941 г. фашисты в лагере набрали большую команду для работы по очистке аэродрома. В эту команду попали несколько человек офицеров-летчиков. Один из них сумел попасть в кабину управления боевого фашистского самолета, взять с собой нескольких человек из узников, поднять самолет и улететь на Восток, к своим. Фашисты растерялись. Все произошло так быстро и неожиданно. После этого случая, по рассказам Устинова, немцы вообще всех советских офицеров выделили в отдельные корпуса и на работы не выводили, а на гимнастерках и шинелях рисовали белой масляной краской букву "О". Таким узникам дорога в рабочие городские команды была закрыта.
В августе 1941 г. в качестве стрелка одного из батальонов 33-го запасного полка мне ...довелось участвовать в боевых операциях на Никопольском направлении на правом берегу Днепра, в боях за переправы на Днепре.
...В ночь на 18 августа батальон, потеряв связь с соседями, оказался в окружении. При одном из огневых налетов немецкой артиллерии я был присыпан в окопе землей и сильно контужен. Мои товарищи меня откопали, но вся наша группа попала в плен. Немцы построили нас в колонну для марша на сборный пункт. По пути следования колонны вечером, под прикрытием темноты, с тремя товарищами мне удалось скрыться в лесопосадке и бежать. В побеге нам очень помогали жители сел и деревень. Однажды, немецкая полевая жандармерия в одном из сел накрыла нашу группу и на автомашинах привезла в николаевский лагерь. Так я снова оказался в руках врага, изнуренный побегом.
С наступлением дождливых осенних дней и холодов начались массовые заболевания узников дизентерией и тифом. Усилились и издевательства охраны лагеря над узниками. Раненым и больным медицинской помощи не оказывалось. Фашисты с помощью лагерной полиции ежедневно устраивали построения, на пронизывающем ветре, в холод и грязь. Не оставляли в покое истощенных и больных узников и каждый раз выгоняли их из помещений, формировали рабочие команды и под конвоем отправляли на различные работы, в город в том числе. Кто был в это время в лагере, тот помнит на раздаче баланды вечно пьяного солдата-садиста Вилли. Часто случалось, что от ударов его плетки замертво падали у раздачи голодные и обесиленные узники. Я несколько раз попадал в такие рабочие команды. К концу 1941 г. я заболел и очень ослаб. Опухли ноги. Я понимал, что придет конец моим мучениям. В один из дней декабря с помощью земляка-ленинградца я попал на работу в рабочую команду при складе кухни для военнопленных. Я счастливо попал в эту команду и спасся благодаря этому от неминуемой гибели. В этой команде я приобрел друзей и товарищей, стал участником патриотической группы. Постепенно, работая вместе, общаясь друг с другом, мы, рабочие этой команды, ближе узнавали друг друга. Таким образом сформировался круг лиц, группа людей, которая думала одинаково, где доверяли друг другу свою ненависть к оккупантам. Много было людей в этой команде разных, но связанных дружескими чувствами и доверием. В ней оказались АЛ. Екимов, И.И. Виноградов, И.П. Лях и позже, после севастопольской героической эпопеи, В.М. Азаров, и еще несколько позднее в нашу группу вошел В.П. Стеганцев, участник керченского десанта. Наша группа искала связи с городским подпольем, с патриотическими группами в лагере, находила хороших людей. Таким образом, мы крепко подружились с группой И.Г. Шапошникова в лагерном лазарете и группой Р.И. Капрэляна и АЛ. Богдановича среди наших "пилотяг", как называли себя наши летчики. Обоим этим группам мы оказывали постоянную помощь продуктами питания, по возможности одеждой, а также нужной информацией, что было немаловажно в тех условиях.
Мы вели антифашистскую пропаганду и оказывали всемерную поддержку узникам лагеря в организации побегов.
Наших летчиков немцы изолировали в два отдельных корпуса № 1 и № 3 - и учинили для них особо строгий режим.
Несмотря на это, нашей группе удавалось почти ежедневно доставать для "пилотяг" что-нибудь из продуктов питания. Александр Екимов, Иван Виноградов, Иван Лях и я взяли на себя обеспечение 1-3 летчиков съестным. Каждый из нас имел свое установленное место в проволочном заборе и там передавал своим подопечным не только съестное, но еще что-нибудь из гражданской одежды, ножи, ножовочные полотна и др. Таким образом удался групповой побег летчиков в июне 1942 г. О намерении побега сообщил мне Альберт Богданович, все мы постарались помочь этому доброму делу всем, чем могли. Фамилий этих летчиков мы не знали, но знали, что среди них были очень заслуженные люди и даже Герои Советского Союза. Альберт Лукич Богданович закончил войну в одной авиадивизии с Р.И. Капрэляном и после войны проживал в г. Харьков, где мне довелось несколько раз с ним встретиться. О том, что А.Л. Богданович остался живым после войны, я узнал от Р.И. Капрэляна. Очень жаль, что Альберт Лукич в 1965 г. погиб в автомобильной катастрофе. В своем последнем письме он описал мне обстоятельства своего побега из эшелона в ночь на 11 августа 1942 г.
В начале августа 1942 г. немцами готовился к отправке очередной эшелон с офицерами и летчиками. Узнав об этом, вся наша группа постаралась достать для наших друзей-летчиков продукты питания и все, что может пригодиться для побега.
Из этого эшелона, в числе других, бежали наши боевые товарищи Р.И. Капрэлян и А.Л. Богданович. Оба побега оказались удачными. Дальнейшая судьба каждого из них сложилась по-разному. Бежали они в разное время и из разных вагонов. Однажды кто-то из наших друзей-летчиков сообщил нам, что в корпус № 26 (лазарет) привезли после перенесенного тифа подполковника Щербакова, который был крайне слаб и нуждался в усиленном питании. Мне и А.Н. Екимову удалось навестить этого подполковника и оказать ему помощь не без участия в этом деле лагерного солдата Жозефа Коблера, коммуниста и антифашиста. Однако случилось так, что к вечеру подполковник скончался. Как установили наши врачи, он был очень слаб и сердце его не выдержало. Этот случай способствовал нашему знакомству с Иваном Григорьевичем Шапошниковым. Был еще и такой случай: в этом лазарете в тяжелом состоянии я нашел своего школьного товарища, также ленинградца, Михаила Николаевича Пушкарева. В результате ранения под Керчью он стал инвалидом, правой кисти у него практически не было. С участием И.Г. Шапошникова и его товарищей-врачей Михаилу Пушкареву была оказана помощь. ...М.Н. Пушкарев постепенно восстановил свои силы, что в дальнейшем помогло ему пережить войну. После войны мы с ним встречались, вспоминали это страшное время, когда свирепствовал голод, болезни, побои, издевательства и на каждом шагу стерегущая смерть.
Как я уже говорил, у нас появились надежные друзья в городе. На случай побега из лагеря мы могли рассчитывать на их помощь и поддержку. Такими людьми оказались, например, семья Варфоломеевых. Когда А.Н. Екимов совершил побег из лагеря, то эта семья укрыла его, снабдила документами, с которыми он и скрывался в городе до прихода Советской Армии.
Другая жительница г. Николаева, Нина Чернова, работавшая тогда на мясокомбинате, подготовила одежду и пообещала помощь в случае побега И.П. Ляху и И.И. Виноградову. Только драматические обстоятельства помешали их общему замыслу. Совершенно неожиданно их обоих отправили этапом в Германию.
Однако, несмотря на все наши попытки разыскать людей именно городского подполья, нам это не удавалось. Мы, конечно, понимали всю сложность своего замысла и устремлений. В октябре 1943 г. в побеге вместе с моим товарищем и другом Василием Павловичем Стеганцевым мы при помощи партизанской группы с.Лозоватка в районе г. Кривой Рог перешли фронт с оружием в руках и влились в состав наступающей 5-й гвардейской танковой армии 2-го Украинского фронта. Так завершился николаевский период моей военной биографии. Мы сообщили командованию все сведения, которыми располагали. В действующую армию попасть мне больше не довелось. И в тылу, во время войны и после Великой Победы, мы отдавали все силы для восстановления разрушенного войной народного хозяйства.
После войны мы разыскали друг друга, дружили все эти годы, поддерживали друг друга в житейских делах и никогда не забывали о лагере смерти на Темводе, где погибло много наших товарищей".

Из воспоминаний Тарасова Юрия Михайловича, руководителя антифашистской подпольной группы в годы Великой Отечественной войны в г. Николаеве:
"...Из войск охраны, штаба и истребительного батальона был создан ударный отряд при штабе 9-й армии (около 100 человек). В этот отряд добровольно вступил и я.
...30 сентября 1941 г., во время одного неудачного налета нашего отряда на с.Новоданиловку (30 км от г. Мелитополя), я был тяжело ранен (перебиты и раздроблены разрывной пулей кости левой голени), захвачен немцами в плен и увезен в бессознательном состоянии в лазарет для военнопленных, находящийся в г. Николаеве.
В августе 1942 г. по поддельным документам, предоставленным в лазарет (их предоставила жительница г. Николаева Сухорукова Анна Николаевна), сумел освободиться из немецкого лазарета как инвалид - житель г. Николаев, украинец. Несколько месяцев жил в николаевском инвалидном доме, а в конце 1942 г. устроился на работу в Николаевский исторический музей, вначале научным сотрудником, а потом и директором музея.
Работая в историческом музее, я имел возможность общаться со многими жителями г. Николаева, прощупывать их настроения и желания. Большинство из жителей горело ненавистью к оккупантам, но все же не было способно к длительной и опасной подпольной работе против немцев. Лишь небольшая часть была морально подготовлена к этому. Из этой частички людей и складывалась постепенно подпольная группа. Окончательно оформилась она к июлю 1943 г. и действовала до февраля 1944 г. В группу входило 53 человека. Она имела связь через Александра Григорьева, проживавшего по ул.1-й Слободской, 26, с организацией десантника Феофана Кирильченко, действовавшей от штаба партизанского движения 3-го Украинского фронта. Поэтому в дальнейшем группа была причислена к этой подпольной организации. Группа состояла из бывших военнопленных, проживающих в г. Николаеве, ранее бежавших из плена, военнопленных, освобожденных немцами по инвалидности, военнопленных, находившихся в самом лагере для военнопленных в Темводе, жен русских офицеров и солдат, сражавшихся на различных фронтах против немцев, служащих различных учреждений г. Николаева, рабочих, работниц и даже детей.
...Центром группы, центром нашего подполья, был исторический музей.
...В здании исторического музея скрывались бежавшие военнопленные, сюда приходили члены группы для того, чтобы, получить от меня задание... В подвалах исторического музея по ул. Инженерной, 3 собиралось оружие на случай схватки с немцами.
...Самую большую деятельность группа проявила в освобождении военнопленных из николаевского лагеря военнопленных. В самом николаевском лагере для военнопленных на Темводе находились члены нашей группы, которые выбирали людей для побегов и подготавливали эти побеги. Им я передавал гражданскую одежду, оружие и адреса для военнопленных, собиравшихся бежать из лагеря. Руководил побегами из лагеря Шапошников Иван Григорьевич (доцент Казанского университета до войны), которого я хорошо знал... так как служил с ним в одном полку в г. Тирасполе. В начале войны, он попал в плен к немцам, находился в николаевском лагере для военнопленных. Я узнал об этом и связался с ним.
Помощником Шапошникова был врач Лельчицкий Владимир Наумович.
...Бежавшие военнопленные укрывались вначале в подвалах или комнатах исторического музея, а оттуда, снабженные документами и деньгами, направлялись мною в партизанские отряды, с которыми группа была связана, - в Гайворон, Знаменку, Юзефполь. Первомайск.
...Главнейшими документами, которыми мы снабжали военнопленных являлись советские паспорта, которые были очень авторитетны у немцев, и рабочие карточки ("Мельдекарты"), удостоверяющие, что данный человек где-то работает (неработающих немцы угоняли в Германию).
...За время своего существования (с июля 1943 г. по февраль 1944 г.) группа освободила из лагеря более 600 человек военнопленных.
...Военнопленные нуждались во всем: в пище, в медикаментах, одежде. Они были вечно голодными и набрасывались на пищу, как голодные звери. Из-за отсутствия витаминов в лагере и в лазарете для военнопленных имела место массовая смертность, развилась цинга и другие болезни.
..Для того, чтобы помочь военнопленным продуктами питания, медикаментами и одеждой, члены, группы, в основном женщины, устраивали сборы среди населения различных продуктов и вещей и доставляли их в лагерь и лазарет для военнопленных, несмотря на запреты немцев... Женщин избивали плетками перед лагерем и лазаретом для военнопленных, но они продолжали свое дело, вплоть до изгнания немцев из г. Николаева.
Душой всех мероприятий по оказанию помощи военнопленным оказались Ляшенко Елена Васильевна (мать моей жены), Меликаева Екатерина Калистратовна (моя жена). Грузина Ираида Романовна, Сухорукова Анна Николаевна и Дорохольская Вера Николаевна".


 
Яндекс.Метрика